В 2026 году вышла книга Софи Пинкхэм «Дуб и лиственница: история лесов России и её империй». Пинкхэм, профессор сравнительного литературоведения в Корнелле, рассматривает лес не только как природный объект, но и как культурный и политический феномен — через легенды, прозу, кино и экополитические трансформации. Журналист Андрей Мучник беседует с автором о том, почему лес помогает лучше понять Россию.
Лес как «альтернативная» история
Идея книги родилась из размышлений о климате и культуре: вместо привычной истории, сосредоточенной на великих людях и столицах, Пинкхэм предлагает читать российскую историю «с точки зрения леса». Лес, его реальные и воображаемые обитатели и связанные с ними практики дают ключи к пониманию изменения ландшафтов, власти и культурной памяти.
Леший как сквозной персонаж
Чтобы связать эпохи от неолита до современности, автор использует мотив сквозного персонажа — лешего. Эта фигура выступает проводником между разными пластами культурной истории, помогая читать литературу и мифологию как источник эмоций и представлений о природе.
Сибирь, экспансия и особая модель освоения
Пинкхэм проводит параллели между российским продвижением на восток и освоением США на западе, но отмечает важные различия: модель переселения, зависимость русских от местных охотников и пушного промысла и, как следствие, иные формы взаимодействия с коренными народами. Сибирь предстает как смешанное культурное пространство, где колонизация была тесно связана с экономикой меха.
Ритуальное срубание священных рощ и старообрядцы
В книге рассказывается о религиозных трансформациях, сопровождавших христианизацию: ломались ритуалы поклонения деревьям, заменяясь новыми практиками. Глава о старообрядцах опирается на известные истории выживания в тайге — в том числе семей Лыковых — и исследует, как отход в лесы иногда означает уход «вне времени» и вне государства.
Лес и национализм
Пинкхэм отмечает, как любовь к деревне и деревянной архитектуре может перерастать в идею «русского ковчега» — мифологию о сохранении чистоты и традиций в удалённых пространствах. В этом дискурсе Сибирь трактуется как подлинно «русское» место, а возвращение к земле становится маркером идентичности, что в ряде течений сочетается с ультранационалистическими нарративами.
Письменность и экология: Леонов, Распутин и деревенская проза
Автор возвращается к текстам XX века, в которых формируются связи между лесом и национальной идентичностью. Леонов и последователи деревенской прозы выступали ранними критиками вырубки лесов и строителями линии на экологическую мораль, хотя их идеи иногда переплетались с националистическими представлениями.
«War wilding»: как война меняет ландшафт
Пинкхэм обсуждает новое понятие «odichanie» ландшафта в результате войны: когда люди уходят, прекращается хозяйственная деятельность, и природа частично восстанавливает прежние русла и экосистемы. Это наблюдение не умаляет катастрофы — экологический ущерб огромен — но помогает понять, как конфликты трансформируют среду и создают новые, часто более устойчивые сообщества жизни.
Автор приводит пример Чернобыльской зоны как иллюстрацию: при уменьшении человеческой нагрузки популяции дикой фауны изменились иначе, чем ожидали учёные. В украинском контексте разрушенные дамбы и восстановление прежних русел рек дают шанс для возвращения природных пойм и устойчивых экосистем — особенно там, где искусственные сосновые посадки плохо вписывались в степной ландшафт.
Финал — искусство как надежда
Книга завершается рассказом об арт‑проектах с деревянной скульптурой и перформансом огня, которые автор вспоминает как знак красоты и возможности. Пинкхэм отмечает, что несмотря на жестокость войны и политическую демонизацию, в культуре остаётся пространство для надежды: искусство и локальные практики могут сохранять и обновлять связь человека с природой.
